«Сангар»: Эта статья публикуется на фоне продолжающихся этнических дискуссий в Афганистане с целью представить разнообразие точек зрения.
Автор: Юнус Нигох, аналитик (Афганистан)
Позвольте мне поделиться собственным пониманием того, кто такие таджики.
Существуют две категории таджиков.
Первая — исторические таджики. Этот термин относится к персоязычному населению нетюркского происхождения. Поскольку на протяжении почти тысячи лет значительное число тюркских народов постепенно переходило на персидский язык, название «таджик» использовалось для разграничения исконных персоязычных общин и тех, кто освоил персидский язык сравнительно недавно.
Вероятно, оседлый образ жизни и отсутствие широко распространённых кочевых традиций также отличали таджиков от других групп населения. Разумеется, это было не единственным значением или назначением термина «таджик». Тем не менее на протяжении длительного периода тюркского, монгольского и пуштунского господства в нашем регионе, вплоть до начала джихада, данный термин употреблялся именно в этом смысле.
Таким образом, название «таджик» обозначало не столько союз племён, сколько общность оседлых персоязычных людей, не являвшихся персоязычными тюрками.
Однако многие персоязычные тюрки постепенно ассимилировались в господствующей персидской культуре и становились таджиками. Граница между таджиками и персоязычными тюрками была подвижной.
Местные племена, переходившие на персидский язык, правящие тюркские группы, осваивавшие его, а также пуштуны, становившиеся персоязычными, в той или иной степени постепенно вливались в таджикскую общность.
В этом понимании таджики представляли собой своеобразный культурный и политический стержень данного географического региона. Они играли центральную роль в государственном управлении, культуре и общественных отношениях на территории современного Афганистана, а в некоторых случаях и за его пределами.
Согласно этому определению, персоязычные пуштуны, утратившие свои племенные связи; хазарейцы-сунниты, на протяжении нескольких столетий жившие рядом с другими таджиками; узбеки, перешедшие на персидский язык; а также общины, переселённые из Ирана в афганские города во времена правления Надир-шаха Афшара и Ахмад-шаха Абдали для выполнения административных и военных обязанностей, включая кызылбашей, курдов и баятов, являлись таджиками либо, по крайней мере, в соответствии с исторической традицией таджикизации, находились вокруг культурного ядра таджикской общности и потенциально были склонны стать её частью.
Вторая категория — таджики в рамках племенного определения, сформировавшегося в эпоху джихада. Во время джихада и в последующий период возникло новое понимание таджикской идентичности, основанное на поиске племенного происхождения и кровнородственных связей.
В рамках этого подхода таджики начали рассматривать себя через призму этнического устройства пуштунов, хазарейцев и узбеков. Однако эти три этнические общности в большей степени представляли собой конфедерации племён, и их идентичность определялась не только языком и образом жизни.
Джихадистский и племенной подход к таджикской идентичности привёл к кризису самоопределения. Когда таджики пытаются рассматривать себя исключительно через призму кровнородственных связей и племенного происхождения, они сталкиваются с таким разнообразием и раздробленностью, что испытывают трудности в определении собственной «этнической» идентичности.
Они не знают, где проходят границы таджикской идентичности. Панджшерцы и гератцы, жители Рага и аймаки, дарвазцы и парванцы не могут создать единую историю племенного происхождения, подобную той, что существует у хазарейцев с их родовыми объединениями «дай» или у пуштунов с их родовыми линиями «зай».
Джихадизм и «современное» возрождение племенных традиций создали проблемы для всего Афганистана, однако для таджикских этнонационалистов эти трудности ещё серьёзнее.
Создать единое этническое генеалогическое древо таджиков и отделить их от других персоязычных общин столь же трудно, как попытаться удержать воздух в кулаке. Усилия в этом направлении лишь усиливают раздробленность таджиков и сужают границы их общности.
Если таджикские элиты откажутся от джихадистских и племенных представлений и начнут определять свою идентичность через культурные признаки, их задача значительно упростится.
При таком подходе таджики Афганистана прежде всего скажут: мы не говорим на пушту, мы говорим на персидском языке. Во-вторых, они скажут: мы не являемся персоязычными тюрками или монголами (включая хазарейцев).
В таком случае все персоязычные общины, включая хазарейцев-суннитов, которые установили прочные культурные, географические и родственные связи с другими нехазарейскими персоязычными группами, постепенно станут культурными союзниками таджиков, а затем, под более широким понятием «фарсиван», — их культурными собратьями.
При таком подходе таджики вместо того, чтобы замыкаться в себе и искать кровнородственные связи и джамшидские корни своего происхождения, примут существующие реалии, станут более гибкими и объединятся со всеми персоязычными общинами Афганистана, включая хазарейцев, в рамках более широкой общности — «фарсиван» (персоязычные).
Создание Совета аймаков представляет угрозу для джихадистского и племенного мышления таджикских этнонационалистов. Однако для таджиков, определяющих свою идентичность через культуру и язык, ни Совет аймаков, ни хазарейцы-сунниты, ни объединения панджшерцев, джамшидов, дарвазцев, шугнанцев, баятов и кызылбашей не представляют угрозы.
Они понимают, что формирование аймаками собственной местной идентичности не означает отказа от принадлежности к более широкой персоязычной культурной общности. Пока аймаки остаются персоязычными, они являются либо таджиками, либо языковыми и культурными собратьями таджиков.
В рамках моего культурного, неплеменного определения я, например, считаю себя таджиком или культурным собратом таджиков, несмотря на то что по этническому происхождению являюсь хазарейцем.
Однако в рамках джихадистского и племенного определения я не могу ни ощущать себя таджиком, ни претендовать на право заявлять о таком родстве с таджиками.