Какими страданиями поражено персоязычное общество Афганистана?
Автор: Файяз Бахраман Наджими, аналитик по региональным и международным вопросам, член Консультативного совета “Сангар”
Этот текст представляет собой этическую и интроспективную критику политической культуры персоязычного общества. Его фокус направлен не на концептуальное умножение понятия господства и не на запутывание читателя его многочисленными формами, а на анализ одного центрального механизма: внутреннего рабства как добровольного отказа от разума и коллективного суждения. Упоминание афганского господства в тексте обусловлено тем, что оно сумело воспользоваться именно этим внутренним вакуумом — не как самостоятельным и изолированным явлением, а как надстройкой над уже существующей внутренней слабостью.
Цель данной критики — не обвинение общества и не отрицание его исторических страданий, а указание на тот факт, что персоязычное общество, несмотря на свои обширные культурные, языковые и исторические ресурсы, до сих пор не смогло полностью преодолеть логику следования культуре «пирства» (старшинства), культа лидера и командироцентризма.
Этот очерк — попытка вернуть вопрос, разум и этическую ответственность на их коллективное место, где политика выступает не как предопределённая судьба, а как осознанное действие, подлежащее оценке и суждению.
***
Опыт последних десятилетий показывает, что фундаментальная проблема персоязычного общества носит прежде всего не политический или силовой, а культурный и этический характер. То, что сделало это общество уязвимым перед афганизмом и его различными формами господства, — это не недостаток осведомлённости и не отсутствие исторического опыта, а неспособность выйти за пределы логики «пирства и наставничества» внутри собственных внутрисообщественных отношений; логики, в рамках которой коллективный разум постоянно приносится в жертву одной личности, одному командиру или одной властной фигуре.
Под разумом здесь понимается не простое знание или формальное образование, а то, что Иммануил Кант называл «мужеством пользоваться собственным разумом без руководства другого». Это мужество в политической культуре персоязычных народов, особенно среди таджиков, хронически подавлялось. Общество привыкло подчиняться вместо того, чтобы размышлять; верить вместо того, чтобы спрашивать; опираться на личности вместо того, чтобы руководствоваться критериями.
В этом контексте, за последние три десятилетия, когда значительная часть персидской интеллектуальной элиты эмигрировала или ушла из жизни, джихадистские командиры стали не только военными акторами, но и политическими «пирами-старцами», неоспариваемыми лидерами.
Те, кто черпал свою легитимность из силы оружия, не только требовали подчинения от собственного общества, но и принуждали его к покорности ради своих личных интересов. Каждый командир в пределах своей территории превратился в безусловную, внеправовую и даже внеконвенциональную власть. Отношения, сложившиеся между обществом и этими фигурами, были не гражданскими и не представительскими, а отношениями господина и раба. В таких отношениях вопрос считался признаком нелояльности, а критика — эквивалентом предательства. Существует множество примеров того, как вопрошающие молодые люди различными способами изгонялись из сообщества. Так коллективный разум оказался в состоянии подвешенности, которое сохраняется до сих пор.
Внутреннее рабство начинается именно здесь — не с насилия и не с прямых репрессий, а с добровольной передачи суждения сильному индивиду. Общество, которое вручает свою судьбу «политическому старцу», заранее отказывается от права мыслить, считая мышление опасным, бесполезным или даже неприличным.
Джихадистские командиры, особенно в период республики, не были продуктом исторического разума общества. Они не возникли из рационального диалога и не несли политического, социального или этического проекта будущего. Их власть была результатом войны, иностранного вмешательства и геополитических сделок.
Вместо того чтобы критически осмыслить эту навязанную власть, общество её сакрализировало. Их оружие, богатство и политическое влияние — продукты внешней поддержки — были ошибочно истолкованы как признаки моральной добродетели, и командиры были приняты как лидеры и спасители, хотя они никогда не обладали «озаряющим сердцем Данко».*
В культуре «пирства и наставничества» старец не подотчётен и не несёт ответственности; он является объектом веры. Именно эта логика привела к тому, что анахроничные и демагогические псевдопиры и псевдолидеры неоднократно вступали в сделки с доминирующими афганскими властями, терпели поражения или даже приносили собственное общество в жертву личным компромиссам — без серьёзного подрыва своей «легитимности». В случае успеха или поражения общество находило оправдания; предательство объяснялось, а молчание интерпретировалось как «реализм». Это и есть те механизмы, которые я называю внутренним рабством.
Здесь рабство — это не просто подчинение, а прежде всего приостановка вопроса. Члены персоязычного общества не спрашивают: почему именно этот командир или этот сильный человек? На каком основании? По каким моральным критериям он должен быть нашим лидером?
Обращение к таким вопросам давно парализовано — с одной стороны из-за травмы афганского господства, с другой — из-за вовлечённости в отношения пирства и наставничества. Ученик не имеет права задавать вопросы старцу и считает это тяжким проступком. Это состояние привело к глубокой моральной эрозии — к тому, что можно назвать «внутренней пустотой»: когда общество ещё до внешнего поражения отказывается от практики вопроса и суждения и сталкивается с внутренним кризисом.
Афганизм на протяжении многих лет пользуется этим положением, а афганские правители, опираясь на него, закрепляют своё господство. Сила персоязычных возможна лишь тогда, когда их общества являются вопрошающими; в противном случае они движутся по пути исключения и устранения. Так, например, большинство персоязычных не задаёт тем группам, которые называют себя «лидерами», вопрос: почему мы должны быть «афганцами», если у нас есть собственный народ, язык и идентичность, происходящие из персидской культуры? По разным причинам этот вопрос не поднимается.
Эти фигуры ради собственного выживания принуждают людей к рабскому повиновению; по сути, они являются соучастниками афганского господства и обеспечивают внутреннее рабство как условие продолжения внешнего — афганского — рабства.
Большинство тех, кто за последние двадцать лет самозвано выступал в роли ложных представителей персоязычных, при этом веря в афганизм и подчиняясь ему, на деле стали архитекторами внутреннего рабства собственного общества.
Осмыслив это негативное моральное и психологическое явление, мы выдвигаем теорию «права на самоопределение персоязычных» не как политический лозунг, а как системную интеллектуально-философскую программу разрыва с культурой пирства. Мы убеждены, что это право обретает смысл лишь тогда, когда общество выходит за пределы логики ученичества и возвращает разум в положение высшего критерия суждения.
Право на самоопределение для персоязычных означает отказ от политики персоналистского «спасительства» и начало рациональной политики, основанной на программах и ответственности.
Пока персоязычные будут гнаться за «политическими старцами» и считать командиров лидерами, ни одна теория — даже под именем самоопределения — не сможет остановить воспроизводство того же самого цикла внутреннего рабства.
Рабство может менять форму, но его логика остаётся прежней: передача коллективного разума невежественному и корыстному индивиду и подавление вопросов.
Освобождение, прежде чем быть политическим, является этическим и рациональным событием — актом внутреннего очищения и даже «сбрасывания кожи», по вдохновению Симин Бехбахани. Это момент, когда общество осмеливается мыслить без «старца», принимать решения без командира и брать на себя ответственность. Именно с этого момента начинается осознание права на самоопределение, которое может превратиться из теории в реальную возможность освобождения.
Вместо примечания: история Данко
Данко — символический персонаж одноимённого рассказа Максима Горького. В нём Данко берёт на себя руководство заблудшим и отчаявшимся народом, потерявшим путь в тёмном лесу. Ради спасения людей он разрывает свою грудь, вынимает сердце и поднимает его как пылающий факел, чтобы осветить дорогу. Народ, следуя за светом его сердца, выходит из леса и спасается, но сам Данко умирает от самопожертвования, а после освобождения толпы его сердце оказывается растоптанным теми же людьми.
В интерпретативной традиции «озаряющее сердце Данко» символизирует этическое, пробуждающее и жертвенное лидерство — лидерство, основанное не на силе и не на слепой вере, а на ответственности, осознанности и самоотдаче. Упоминание Данко в данном тексте служит для разграничения этического, пробуждающего лидерства и персоналистского, силового господства — различия, которое в современном опыте персоязычного общества часто игнорируется.
