Откуда берётся кризис языка, идентичности и культурного нациестроительства?
Автор: Фаяз Бахраман Наджими, аналитик по региональным и международным вопросам, член Консультативного совета “Сангар”
Оригинал статьи: تاجیکها و هزارهها: شکست پروژهی فارسیزبانان
На протяжении последних столетий нациестроительство как современный процесс основывалось на языке, исторической памяти и общих нарративах. В отличие от традиционных и до-модернистских взглядов, выводящих идентичность из крови, расы или племени, современное мышление рассматривает язык как «дом бытия» и основу формирования исторического и политического субъекта.
Однако в персоязычном мире — особенно среди таких народов, как таджики и хазарейцы — до сих пор наблюдается серьёзный дефицит современной мысли. Неспособность преодолеть этнические и племенные парадигмы остаётся главным препятствием на пути культурного нациестроительства и реализации права на самоопределение.
В этой статье я стремлюсь показать, как персидский язык может быть не только средством общения, но и пространством социального бытия и источником современной идентичности. Обращаясь кратко к философским взглядам Мартина Хайдеггера и Джона Ролза в области правовой теории и общественного договора, а также к историческим примерам Франции и США, я объясняю, почему персоязычные не смогли перейти от этнического родопоклонства к языку как памяти и дискурсу — и не стали современной нацией.
В традиционном мышлении этническая идентичность определяется по родословной, происхождению, племени и географии. В такой структуре язык — всего лишь инструмент общения, а не корень бытия и не структура, формирующая коллективное самосознание. Но современное мышление — особенно с XIX века — поставило язык в центр процессов нациестроительства, исторического сознания и политической субъектности.
Мартин Хайдеггер в книге «Поэзия, язык, мышление» называет язык «домом бытия» — местом, где человек осознаёт себя, постигает мир и делает возможным рассказывание истории. Без языка нет ни истории, ни памяти, ни будущего.
Для персоязычных народов, таких как таджики и хазарейцы, персидский язык не должен быть лишь средством выражения. Он должен стать основой осмысления мира, носителем цивилизационной памяти и пространством формирования современной идентичности. Если, вместо того чтобы быть таджиком или хазарейцем, мы осознаём себя как персоязычных, мы вступаем в сферу культурного нациестроительства — и, по выражению Гегеля, создаём «многообразие в единстве». Но пока этнический национализм преобладает над культурной языковой идентичностью, ни нация не формируется, ни современный субъект не рождается.
Во времена республики в так называемом государстве Афганистан предпринималась попытка построения нации на основе гражданских прав и конституционного порядка. Эта попытка включала продвижение таких современных понятий, как гражданство, равные права и выборы, с целью создания «афганской» нации. Но эта модель полностью провалилась, поскольку игнорировала культурные, языковые и исторические основы различных народов, особенно персоязычных. Любая будущая попытка нациестроительства также обречена на провал, если многоэтничные государства не создадут общее имя и общий язык для всех.
В афганском проекте персидский язык не только не укреплялся, но подвергался репрессиям и культурной маргинализации. Образование, СМИ и официальные учреждения были направлены на пуштунизацию и навязывание языка пушту. Персоязычные не обладали ни инструментами для защиты своей идентичности, ни теорией культурного нациестроительства.
Результатом стало разрушение понятия гражданства, рост этнических разломов и даже предпочтение пуштунского господства вместо культурного единства таджиков и хазарейцев. Почему? Потому что не возник общий язык для диалога, общего нарратива и политического воображения.
Чтобы понять роль языка в нациестроительстве, стоит обратиться к поучительному опыту Франции XVIII века. После революции 1789 года революционное правительство не только сделало акцент на гражданских правах, но и запустило жёсткую программу обязательного обучения французскому языку, устранения диалектов и языковой унификации. Эта политика, несмотря на сопротивление, в итоге заложила основу французской национальной идентичности.
В США, несмотря на расовое разнообразие, английский язык был принят как национальный и стал основой политического воображения, массового образования и правовой культуры. Американская идентичность зиждется на общем языке, а не на цвете кожи или религии.
В отличие от этих примеров, в Афганистане общий язык так и не был признан необходимым условием нациестроительства. Персидский язык — который мог бы стать цивилизационным посредником — не был усилен и не получил должного признания. Результатом стало ложное нациестроительство и гражданство без корней.
Джон Ролз в «Теории справедливости» писал, что справедливость возможна только тогда, когда стороны могут принять условия общественного договора в пространстве равного диалога. Но такой диалог невозможен без общего языка. Язык — необходимое условие этического общения, взаимопонимания и человеческого сопереживания.
Без общего языка «общественный договор» становится пустым понятием — как это произошло в афганской республике, рухнувшей на фоне отсутствия общественного консенсуса. Права приобретают смысл и значимость только тогда, когда укоренены в языке и общей памяти. Язык — это не только средство выражения прав, но и основа появления понятий справедливости, гражданства и человеческого достоинства.
Кратко упомянув взгляды двух вышеуказанных мыслителей, следует отметить, что бедность правовой и философской мысли среди персоязычных вызывает серьёзную тревогу. Неспособность осознать роль языка в достижении справедливости и отсутствие независимой правовой теории — одни из ключевых причин отсутствия культурного персидского дискурса.
В традиции “Ираншахри” нация определялась не по крови, а по культуре и языку. Империи «исторического Ирана» строились не на расовом основании, а на языковом, религиозном и цивилизационном единстве. В этой традиции персидский язык был средством взаимодействия, политического действия и формирования дискурса.
Этот исторический опыт может стать отправной точкой для культурного нациестроительства персоязычных в границах современного Афганистана.
Опираться на персидский язык как на язык философии, справедливости и памяти — это не принуждение, а освобождение. Этот язык, как и для Фирдоуси, Рази, Бедиля и Икбала, был пространством творчества — и для нас сегодня он может стать языком общественного договора, субъектности сопротивления и восстановления будущего.
Если сегодня таджики и хазарейцы вместо культурного единения будут продолжать питать взаимное недоверие — а, к сожалению, многие их интеллектуалы до сих пор отдают предпочтение идее «афганской нации» в ущерб собственной идентичности и языку — тогда падение в пропасть утраты культурной самости неизбежно.
Я убеждён, что причина бедности современной мысли заключается в привязанности к до-модернистской этнической идентичности, которая, в свою очередь, проистекает из отсутствия философского осмысления роли языка, нехватки независимой правовой теории и интеллектуальной зависимости от провалившихся республиканских моделей.
Эта бедность мышления препятствует формированию освободительных нарративов, гражданской организации и культурного сопротивления. Без восстановления теоретических оснований невозможно ни политическое, ни культурное единство.
Что делать?
Если персоязычные хотят преодолеть историческую маргинализацию, им необходимо принять проект культурного нациестроительства на основе персидского языка как единственного пути к освобождению. Этот путь начинается с языка, проходит через философию и право — и ведёт к общественному договору и праву на самоопределение.
Хайдеггер, Ролз и исторический опыт других наций учат нас: без языка нет субъекта, нет справедливости и нет будущего. Если мы не сможем сегодня восстановить персидский язык как наш дом бытия — завтра нас ждёт дальнейшее разрушение. И на этот раз — не извне, а изнутри.
