Пакт Мекки и новая борьба за архитектуру безопасности на Ближнем Востоке и в Южной Азии
Автор: Абдулнасир Нурзад Таджик, исследователь политики и геополитики, специально для “Сангар”
Соглашение в сфере безопасности между Саудовской Аравией, Турцией и Пакистаном нельзя рассматривать лишь как обычный оборонительный пакт. Оно возникло в период, когда архитектура безопасности Ближнего Востока и прилегающего к нему региона переживает процесс переопределения, а региональные игроки стремятся укрепить свои позиции в формирующемся порядке безопасности.
С этой точки зрения Пакт Мекки можно рассматривать как свидетельство стремления создать новый уровень безопасности в регионе — уровень, который, хотя внешне и стремится дистанцироваться от прямой зависимости от американских механизмов безопасности, тем не менее не позволяет игнорировать роль и влияние Вашингтона и его западных союзников в формировании подобных договорённостей.
Значение этого соглашения становится ещё более очевидным, если учитывать политическую и военно-безопасностную историю трёх стран. На протяжении последних нескольких десятилетий Саудовская Аравия, Турция и Пакистан в различных формах играли роль в региональных процессах в сфере безопасности, поддерживали вооружённые группировки, предоставляли убежище или оказывали поддержку исламистским движениям, а также взаимодействовали с негосударственными акторами. Поэтому формирование между ними совместной оборонной структуры может иметь гораздо более широкое геополитическое значение, выходящее за рамки обычного военного сотрудничества.
Некоторые могут рассматривать это соглашение как признак перехода региона от полной зависимости от Соединённых Штатов к более независимым механизмам обеспечения безопасности. Однако самостоятельность в сфере безопасности не обязательно означает выход из западной архитектуры безопасности. На протяжении десятилетий оборонные, военно-промышленные, разведывательные и политические структуры этих трёх стран формировались таким образом, что их связи с Западом, особенно с Соединёнными Штатами и Великобританией, по-прежнему остаются глубокими. Поэтому, возможно, меняется не сама роль Соединённых Штатов, а способ её реализации — от более прямого присутствия к сети региональных партнёров, которые берут на себя часть ответственности за поддержание безопасности.
С этой точки зрения выражение «исламское НАТО», хотя и выглядит привлекательным с медийной точки зрения, требует осторожности с аналитической позиции. Саудовская Аравия, Турция и Пакистан не являются полностью согласованными союзниками, не имеют идентичных интересов в сфере безопасности и не обладают единым восприятием угроз по всем региональным вопросам. Между ними существует конкуренция за влияние в исламском мире, разногласия в подходах к Ирану, различия в региональной политике и даже расхождения в понимании самого понятия безопасности.
Поэтому прямое сравнение этого соглашения с НАТО без учёта структурных и исторических различий может быть скорее политической формулировкой, чем отражением реальной институциональной действительности.
Однако эти различия вовсе не обязательно означают, что соглашение не имеет значения. Саудовская Аравия располагает значительными финансовыми и энергетическими ресурсами; Турция обладает существенным военным, промышленным и оборонно-технологическим потенциалом, тогда как Пакистан имеет ядерный потенциал и значительный опыт региональной политики в сфере безопасности.
Сочетание этих трёх возможностей может создавать для каждой из сторон различные преимущества. Саудовская Аравия стремится укрепить собственную безопасность и сдерживать угрозы, исходящие из окружающего региона, особенно со стороны Ирана и связанных с ним сил. Турция стремится укрепить свои позиции в качестве независимой и влиятельной державы в исламском мире и Центральной Азии. Пакистан, в свою очередь, сталкиваясь с широким спектром экономических, политических и военных проблем, стремится сохранить и укрепить своё положение в новой региональной системе безопасности.
С этой точки зрения Пакт Мекки может быть скорее не результатом полной стратегической конвергенции, а следствием временного совпадения интересов нескольких региональных держав. Подобные союзы сохраняются до тех пор, пока общая угроза или общие интересы оказываются сильнее внутренних разногласий между их участниками. Поэтому основной вопрос заключается в следующем: действительно ли эти три страны обладают общим восприятием угроз?
Одной из ключевых неопределённостей, связанных с этим соглашением, является вопрос о «враге» и определении угрозы. В рамках любого устойчивого механизма безопасности угроза должна быть достаточно конкретной и чётко определяемой, поскольку оборонные союзы формируются не просто на основе дипломатических отношений, а прежде всего на основе общего восприятия угрозы и согласия относительно её источника. Если в соглашении говорится о враге или угрозе, но при этом чётко не указывается, что именно имеется в виду, пространство для интерпретаций становится чрезвычайно широким. В таких условиях соглашение может рассматриваться не столько как конкретный военный альянс, сколько как своего рода «страховка безопасности» на период геополитической неопределённости.
В то же время существует вероятность, что постепенное сокращение прямого участия США в отдельных сферах региональной безопасности подтолкнуло Вашингтон к созданию сети региональных партнёров — сети, которая позволила бы Соединённым Штатам переложить часть бремени обеспечения региональной безопасности на своих союзников и партнёров без необходимости прямого и дорогостоящего американского присутствия. В рамках такой модели Турция, Саудовская Аравия и Пакистан могут стать частью более широкой архитектуры безопасности, в которой США продолжат играть определяющую роль, но при этом не обязательно будут находиться на передовой.
Ещё одним важным аспектом этого процесса является конкуренция между различными центрами силы в Азии и на Ближнем Востоке. Китай и Россия расширяют своё влияние в экономической, военно-безопасностной и геополитической сферах, тогда как Иран, являясь одним из ключевых игроков региона, непосредственно участвует в системе безопасности Ближнего Востока. Поэтому любые новые механизмы обеспечения безопасности в регионе следует анализировать в контексте более широкой конкуренции между региональными и внерегиональными державами.
В этом контексте заслуживает внимания и вопрос Израиля. Одной из возможных целей подобных договорённостей может быть сохранение определённого уровня контроля над ситуацией и управление напряжённостью в регионе таким образом, чтобы существующие кризисы не переросли в более широкую и устойчивую антиизраильскую поляризацию. Разумеется, для такого вывода необходимы дополнительные доказательства, и эту цель нельзя считать установленной исключительно на основании формирования пакта между тремя странами.
Афганистан: чувствительное звено этой архитектуры
Однако основной вопрос для Афганистана заключается в следующем: какое место займёт эта страна в новой архитектуре безопасности в случае расширения подобных механизмов?
Афганистан находится на пересечении нескольких пространств безопасности: Пакистан — на юге, Иран и государства Персидского залива — на западе и юго-западе, Центральная Азия — на севере, а Китай — на востоке. Это географическое положение одновременно превращает Афганистан и в связующий мост, и в потенциальную арену конкуренции между державами.
Для Пакистана Афганистан является частью уравнения безопасности в его противостоянии с Индией и элементом его стратегической глубины. Для Турции Афганистан может стать связующим звеном между Центральной и Южной Азией. Для Саудовской Аравии в случае усиления соперничества с Ираном Афганистан может рассматриваться как часть более широкого пространства сдерживания влияния Тегерана. Для Китая и России Афганистан также может быть одновременно источником угрозы и важной точкой для управления безопасностью Центральной Азии и противодействия экстремистским движениям.
Таким образом, главная опасность для Афганистана возрастает тогда, когда страна вновь превращается в пространство конкуренции региональных держав в сфере безопасности — пространство, в котором некоторые игроки начинают определять собственную безопасность через нестабильность в Афганистане. Опыт последних четырёх десятилетий показывает, что всякий раз, когда Афганистан становился ареной соперничества внешних сил, именно афганское общество платило за это самую высокую цену.
В таких условиях нынешняя политическая ситуация в Афганистане ещё больше усложняет эту систему взаимосвязей. Правительство Талибана сталкивается с кризисом внутренней и международной легитимности, серьёзными политическими и экономическими ограничениями, а также целым рядом проблем в сфере безопасности. Эта ситуация ограничивает возможности Кабула проводить сбалансированную и независимую внешнюю политику. Государство, не обладающее широкой внутренней и международной легитимностью, будет более уязвимым перед лицом многостороннего регионального давления.
В такой обстановке Афганистан нуждается во внешней политике, основанной на балансе, — не в полном союзе с одной державой и не в полном противостоянии с другой. Рациональная стратегия для государства, находящегося между конкурирующими державами, заключается в поддержании сбалансированных отношений с соперничающими игроками, определении жизненно важных национальных интересов и недопущении превращения страны в инструмент политики безопасности другого государства. Однако реализация такой стратегии требует государства, обладающего политической легитимностью, институциональным потенциалом и реалистичным пониманием международной среды.
Главная проблема заключается в том, что сам Талибан является частью этой системы безопасности. Группа, которая ранее определялась логикой войны и вооружённых сетей, теперь должна принимать решения в условиях, требующих дипломатии, балансирования, тщательного расчёта интересов и управления конкуренцией между державами. Эти две логики не обязательно совместимы друг с другом. Поэтому перед лицом новых изменений Афганистан может предстать не как активный игрок, а как арена конкуренции между другими государствами.
Если такая ситуация сложится, её последствия не ограничатся одним Афганистаном. Распространение нестабильности из Афганистана может затронуть Центральную Азию, Китай, Пакистан, Иран и даже регион Персидского залива. В таком сценарии Афганистан вновь станет точкой пересечения региональных кризисов — точкой, которую каждая держава будет стремиться использовать для продвижения собственных интересов.
Новый порядок или перераспределение нестабильности?
Пока ещё слишком рано называть Пакт Мекки рождением нового регионального порядка безопасности. Однако несомненно, что это соглашение можно рассматривать как часть процесса перестройки региональной системы безопасности — процесса, в рамках которого США, вероятно, продолжат присутствовать, но уже не будут единственным архитектором региональной безопасности.
Турция, Саудовская Аравия, Пакистан, Иран, Россия и Китай — каждый из них будет стремиться участвовать в формировании части этой новой архитектуры. Конкуренция между ними, вероятно, будет происходить не в форме прямого и простого противостояния, а через сеть союзов, соглашений в сфере безопасности, экономических партнёрств и политического влияния.
В таком порядке более слабые государства в большей степени подвержены риску превратиться в арену соперничества. Афганистан является одним из наиболее ярких примеров. Если страна не сможет перейти от положения арены конкуренции в сфере безопасности к роли сбалансированного и независимого игрока, любые новые механизмы безопасности вокруг неё могут вместо возможности создать новую угрозу.
Поэтому главный вопрос, связанный с Пактом Мекки, заключается не в том, является ли это соглашение «исламским НАТО» или нет. Более важный вопрос состоит в том, какую именно архитектуру безопасности этот пакт формирует в регионе и какую роль в этой архитектуре будет играть Афганистан.
Если эта архитектура будет основана на сотрудничестве, стабильности и управлении соперничеством, она может способствовать снижению нестабильности. Однако если она превратится в инструмент воспроизводства геополитической конкуренции, переноса кризисов и использования стран региона в качестве площадок для опосредованного противостояния, Афганистан и другие слабые государства станут её первыми жертвами.
В конечном итоге будущее этого соглашения будет определяться не названием «исламское НАТО», а способностью его участников определить общую угрозу, управлять разногласиями, определить свои реальные интересы и противостоять превращению соглашения в инструмент конкуренции великих держав.
Для Афганистана основной вопрос также совершенно ясен: в формирующемся региональном порядке безопасности он должен либо превратиться в сбалансированного игрока с чётко определёнными интересами, либо вновь стать территорией, где другие будут стремиться обеспечить собственную безопасность за счёт нестабильности в Афганистане.
