Если приход к власти «Талибана» в Афганистане подорвал «достижения последних 20 лет», то в случае с Таджикистаном рост экстремистского мышления (экстремистских взглядов) в обществе может поставить под угрозу достижения последних 100 лет
Автор: Абдулла Рахнамо
События, произошедшие в Афганистане в августе прошлого года, с их комплексом политических, экономических, идеологических, ценностных и силовых (?!) последствий стали формировать новую политическую и геополитическую ситуацию в регионе. Приход к власти экстремистской группировки «Талибан» — это не просто победа политической группы в Афганистане, он отражает изменение интересов и баланса сил, политических, экономических и идеологических влияний в регионе. Точно так же мы сталкиваемся с новым политическим и геополитическим ландшафтом в Центральной и Южной Азии, который сильно отличается от ситуации до 15 августа 2021 года.
Новая ситуация в первую очередь поставила серьезные вопросы о понятии «терроризм» и уровне, форме и пределах повода или борьбы с этим явлением. Таким образом, возникли большие вопросы и загадки (недоумения) не только в общественном понимании, информации и политической воле, но также в международном праве и практических методах этой позиции.
Хотя экстремистские и террористические группы всегда поддерживались и использовались в качестве инструментов региональными и мировыми державами, но и по сей день, по крайней мере, на уровне понятийного аппарата, политической воли и рамок, ценностей и международного права, существуют основополагающие стандарты и соглашения, которые подходят странам и организациям для выявления и регулирования их отношения к экстремизму и терроризму. В частности, на уровне региональных и международных организаций и двустороннего и многопланового сотрудничества между странами был подписан большой объем документов и важных соглашений, которые наложили на страны серьезные ограничения и ответственность в связи с этими явлениями и борьбой с ними.
Общие списки международных организаций, включая ООН, Шанхайскую организацию сотрудничества, ОДКБ и др., содержали конкретные наименования экстремистских и террористических организаций, что делало любое сотрудничество с ними невозможным. Особенно после начала широкомасштабной операции Контртеррористической коалиции в Афганистане в 2001 году и совместного разгрома ИГИЛ на Ближнем Востоке в 2015 году официальная и коллективная политическая воля мира была выражена в отрицании терроризма и борьбе с ним.
В этой правовой системе и политической воле группа «Талибан», объявленная и признанная террористической группой, несомненно, находилась в первых рядах международных, региональных и национальных списков террористических групп, что запрещает любое сотрудничество с такими группами. Имена лидеров талибов, в том числе 17 членов их нынешнего правительства, были и остаются в этих списках.
С началом формального и открытого сотрудничества правительств и «Талибана», начавшегося задолго до 15 августа, началось падение концепции и правовой системы борьбы с терроризмом, с их неофициальным признанием и расширением сотрудничества с этой группой после 15 августа, глобальная политическая воля также в основном потерпела крах.
Теперь эти принципы и практические вопросы вновь поднимаются в повестке «борьбы с терроризмом»:
- Что такое «террористическая группа», и по каким признакам ее можно считать «террористической»?
- Где грани борьбы с терроризмом, и в каком случае с ним нужно бороться, а в каком с ним сотрудничать?
- Если в стране или регионе террористическая группа придёт к власти, это уже не террористическая группа?
- Сотрудничество правительств с террористическими группами больше не является вопросом «сотрудничества с терроризмом» и международным осуждением?
- Являются ли недействительными международные соглашения о борьбе с терроризмом и международные и региональные совместные списки террористических групп?
- Разве региональные организации, такие как ШОС, ОДКБ и др., считавшие своей центральной задачей борьбу с терроризмом и террористическими группировками, не сталкиваются с жестким внутренним и крупным кризисом после тесного сотрудничества их высокопоставленных членов с группировкой, официально признанной террористической?
- Считаются ли по-прежнему «надежными партнерами в борьбе с терроризмом» стратегические партнеры, которые осуществляли широкое практическое сотрудничество с группировкой, официально признанной террористической, преследуя свои интересы?
- Имеют ли сейчас силу международные стандарты и законодательство в других сферах, таких как борьба с наркотиками, похищением людей, отмыванием денег и т.д., или по новой логике, если в стране восторжествует «наркомафия», ее тоже признают?
- Или природа мира, политика и геополитика как таковые были изначально, и мы как младенцы искренне верили в ее приверженность и игры?
И т.п...
Конечно, на все эти вопросы были свои относительные ответы, и они до сих пор имеют свои ответы в контексте международного права. Но поведение стран региона и мира после 15 августа больше превратило эти ответы в вопросы.
Концептуальная и интерпретационная эволюция ситуации в этой позиции настолько глубока, что даже ценность и важность большого собрания научных и мыслительных функций и опыта тысячи исследователей, авторов, аналитиков и аналитических центров в регионе и мире поставлены под вопрос: были ли все эти работы, исследования и материалы нужными, правильными и результативными?
Как после всего этого создания антитеррористического мышления, среды и ценностей политический мир и международное сообщество вдруг сдались «новой ситуации» и практически поставили все убеждения, критерии и ценности на основе «реальности»?
Но практический аспект этой ментальной трансформации был еще более серьезным, так как было очень трудно адекватно действовать в новой ситуации. В новом пространстве критерий выбора времени стал очень сложным не только для экспертов, но и для политического аппарата стран.
Например, на сегодняшний день в международной практике преобладал понятие «страны, сотрудничающие с терроризмом», в соответствии с которым, например, США на протяжении многих лет подвергали некоторые страны, в том числе Иран и Сирию, жестким политическим и экономическим санкциям. Если этот критерий все же в силе, то можно ли сегодня без колебаний ставить большинство наших соседей и партнеров в один ряд со «странами, сотрудничающими с терроризмом», к которым должны применяться санкции?
Не считается ли «сотрудничеством с терроризмом» официальная встреча высокопоставленных должностных лиц страны с руководителями террористической группы или официальный визит официальной делегации террористической группы в другую страну?
При таком объяснении речь идет не только о политической этике или политико-цивилизационных ценностях, но и о всестороннем сотрудничестве с группой, которая до сих пор находилась в «черном списке» ООН, региональных и международных договоров. Сами законодатели этих стран официально признали её террористической группой, по крайней мере, формально они еще не сняты с этих список.
Например, можно ли предъявить иск этим странам в “международном суде” (еще одно развивающееся и разрушающееся понятие) как «партнерам по терроризму»?
Опыт позиции Таджикистана в недавнем кризисе в Афганистане показал, что сегодня даже верить и придерживаться официально принятых норм международного права в этой сфере стало несколько опасно. Возможно ли, чтобы сегодня некоторые наши соседи, а особенно некоторые наши стратегические партнеры, глубоко обиделись на нас только за соблюдение международных прав и стандартов в этой сфере, то есть на то, что Таджикистан не сотрудничает с террористической группировкой?
Точнее, можно ли представить, что эти самые страны, заключившие с нами десятки антитеррористических соглашений, в том числе и по борьбе с талибами, подчеркивали и поощряли нас к этому, теперь обижаются на нас за то, что мы отказываемся признавать терроризм и сотрудничать с официально и практически признанной террористической группировкой, а нас считаете разрушителем их геополитических планов?
Возможно ли, чтобы в последние три-четыре месяца Республика Таджикистан находилась в международной изоляции только из-за своей приверженности международно-признанным (общепризнанным) стандартам борьбы с терроризмом и только потому, что формально не признала террористическую группировку?
Точно также ситуация создавала много загадок, где вопросы намного перевешивали ответы. В целом эта ситуация вызвала кризис и большой вызов как нормативной международно-правовой системе по борьбе с терроризмом, так и общемировой ценностной среде, и политической воле в этой сфере. Новая ситуация сняла красивую и обманчивую маску лицемерия, используемую во имя международного права, борьбы с терроризмом, прав человека и т. д. Страны, «борющиеся с терроризмом», теперь соревнуются за сотрудничество с группой, официально признанной террористической, каждая по-своему влившись в эту "реальность" и "вступив в контакт"...
Естественно, что в такой сложной и неопределенной ситуации Республике Таджикистан будет очень сложно и затратным вести стабильную и своевременную политику. Потому что большинство стран региона, вопреки своим договорным обязательствам, ставили в приоритет собственные интересы и торговали с явной угрозой терроризма. Более крупные державы бросили Афганистан и регион в руки международных террористических группировок, фактически поставив под угрозу безопасность региона и его республик, в том числе безопасность и национальные интересы Республики Таджикистан...
Анализируя глубину и масштаб этих событий, можно прогнозировать, что такие ситуации, как концептуальный кризис и правовая нестабильность в связи с терроризмом и дисбаланс интересов в регионе, будут сохраняться еще как минимум пять лет, оставляя политическую ситуацию и ситуацию в области безопасности в регионе хрупкой. То есть страны региона должны быть готовы к испытаниям и принципиальным среднесрочным и долгосрочным мерам.
В случае сохранения такой ситуации и установления в Афганистане правления талибов эта «реальность» станет постоянным фактором и моделью, влияющей на политическую, силовую, информационную и идеологическую ситуацию в регионе. Он усиливает спектр экстремизма по всей Центральной и Южной Азии и дает мощный толчок для распространения экстремистских взглядов и кругов в соседних странах. Его влияние на наш регион, хотя и в гораздо более ограниченных масштабах и силе, было бы чем-то вроде воздействия Исламской революции в Иране (1979 г.) на активизацию среды политической религиозности и религиозных кругов на Ближнем Востоке.
Это влияние не делает жителей региона более исламистскими и религиозными в положительном смысле, а, наоборот, расширяет возможности получения информации, делает религиозные убеждения более политическими, а религиозно-социальные установки более насильственными.
Республика Таджикистан более уязвима от такого влияния, чем любая другая страна, где комплекс национальных интересов и ценностей, гражданских прав и свобод и в целом современные ценности, и образ жизни находятся под серьезной угрозой. Эта опасность выходит за рамки «вероятной атаки террористических групп на границы», она может заключаться в быстром распространении экстремизма среди отдельных групп населения и даже доминировании этого мышления в обществе в целом. Влияние этой открытой угрозы будет больше, особенно в нынешних условиях, учитывая неэффективность государственного идеологического аппарата.
В целом доминирование экстремистского мышления представляет серьезную угрозу не только ценностному комплексу и интересам, но и таджикскому национальному существованию (таджикской национальной идентичности) и таджикской национальной государственности...
В отношении Таджикистане ещё два других фактора удваивают упомянутый риск для национальных ценностей, национального и светского управления:
- во-первых, если современный религиозный экстремизм на Ближнем Востоке тесно переплетается с радикальным арабским национализмом, а талибский экстремизм с пуштунским экстремистским национализмом (национал-экстремизмом), то большинство свидетельств показывают, что таджикский религиозный экстремизм основан прежде всего на влиянии внешней идеологии и национальном саморазрушении;
- во-вторых, пройдя сложную и длительную фазу глубокой нищеты и всепроникающего насилия и не найдя социального применения, характерного для периода конфликтов, наша оставшаяся интеллигенция также в корне обескуражена, «маргинализована» и «апполитизирована». Интеллектуальное и информационное пространство региона свидетельствует, что интеллигенция не проявляет ответственности в политических и национальных вопросах, а также в вопросах безопасности и государственности. При таких показателях такая прослойка не может выступать национальным щитом перед лицом кризисов (современных вызовов);
Одним словом, новая ситуация в странах региона, которые в последние годы прилагали все усилия для предотвращения «цветных революций», сейчас находится в большей опасности «черной революции». Черный день, который может случиться даже под бдительным оком стратегических партнеров и их признания "реальности", то, что наблюдается по ту сторону Амударьи...
Данная ситуация требует от сознательных правительств без лишних слов как можно скорее укрепить свою легитимность внутри страны, изменить свой подход к комплексу политических, социальных и ценностных проблем общества, путём сближения с народом обеспечит идеологическую, психологическую и социальную устойчивость своей внутренней политической системы. Новая ситуация также требует прагматичного пересмотра внешней политики, что является отдельным чувствительным вопросом. Само собой разумеется, что такая работа в области внутренней и внешней политики требует, как нового, реалистичного взгляда, так и информированной, грамотной и реалистичной рабочей команды.
Безусловно, в среднесрочной перспективе, из недр этого концептуально-практического кризиса подхода к безопасности и терроризма, в регионе формируется новая система понимания, критериев, определяющих новую ситуацию и правила международного поведения, где обязательно конфликт, терроризм и экстремистские идеи будут отвергнуты. Поэтому, ввиду их уязвимости и воздействия, основная задача стран региона на этом критическом этапе состоит в том, чтобы не допустить распространения беспорядка на свои границы и благополучно выйти из этого критического прохода.
И центральным вопросом этого процесса будет то, что выберет «мир», «мировое сообщество», страны и их влиятельные круги: критерии, ценности, цивилизацию, права или свои интересы и «реальность» и «признание», и сосуществование с практической властью «Талибан» и организациями подобных как «Талибан»? Сейчас наука, право, политика, ценности, идеология и само человечество бессильно найти выход из этого кризиса. В условиях этой общей неопределенности судьба постсоветских ценностей, опытов, обществ, политических систем региона неясна, и они стоят перед новым этапом вызовов и неясностей.
