“САНГАР”: Уважаемые читатели! С уважением к двум личностям, участвующим в этой дискуссии, Хафизу Мансуру и Файязу Бахраману Наджими, мы представляем вам эти материалы, поскольку, с нашей точки зрения, это действительно поучительная дискуссия, в том числе и для наших не персоязычных читателей. Понимание того, какие взлёты и падения переживали и продолжают переживать персидская цивилизация и сопротивление, в такие дни имеет особое значение.
«Шахнаме» следует заново прочитать как текст сопротивления и необходимо вывести его из рамок сугубо литературного произведения. Его вновь следует читать как живой текст политической философии, этики сопротивления и цивилизационной памяти — то, что аятолла Хаменеи когда-то призывал держать как «книгу под подушкой каждого иранца», а теперь Эмомали Рахмон осуществляет, даря её каждой семье Таджикистана. Ведь Фирдоуси не только рассказал о прошлом, но и создал образец выживания во времена распада. Этот образец выживания народ Ирана продемонстрировал в двух войнах против Израиля и Соединённых Штатов!
ФИРДОУСИ И ДРУГИЕ
Текст Хафиза Мансура — политика и писателя, одного из видных деятелей партии «Джамиат-и Ислами» и Фронта сопротивления Афганистана, опубликованный на его странице в Facebook.
Во Всемирный день персидского языка, на мой взгляд, роль Абулькасима Фирдоуси, автора «Шахнаме», чрезмерно преувеличивается. Если выразиться мягче, то другие выдающиеся личности, внесшие огромный вклад в развитие и расцвет персидского языка, оказываются забытыми, а это по отношению к ним несправедливо. Например:
Имам Абу Ханифа первым вынес фетву о том, что люди, не знающие арабского языка, могут совершать намаз на персидском языке. Разве вынесение такой фетвы во II веке хиджры, да ещё и в Ираке, было простым делом? Именно он этим решением заговорил о равенстве языков и провёл различие между формой и смыслом Священного Корана.
Если бы Бехзод, известный как Абу Муслим Хорасани, не сверг Омейядов в Дамаске и не перенёс власть в Ирак, благодаря чему семьи из Балха и Мерва получили участие в управлении государством, неизвестно, какой была бы судьба персидского языка.
Разве передача власти от Амина к Мамуну ар-Рашиду при посредничестве Тахира Зульямайнайна не расширила присутствие персоязычных людей при дворе халифата?
Именно Саманиды поощряли персоязычных писателей и поэтов и создали условия для их расцвета. Именно в их эпоху Коран был переведён на персидский язык и стал доступен мусульманам.
Если бы не приказ Якуба Лайса Саффари, кто ввёл бы персидский язык в официальную переписку и превратил бы его в язык власти?
Одной лишь привязанностью к «Шахнаме» и сведением всей истории этого языка к заслугам Фирдоуси невозможно дать убедительное и достаточное объяснение. Именно религиозная фетва, военно-политическая сила и литературное творчество совместно воздвигли величественное здание персидского языка.
ФИРДОУСИ И КРИЗИС ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО СОЗНАНИЯ В ГЕОГРАФИИ, НАЗЫВАЕМОЙ АФГАНИСТАНОМ
Размышление об ихванизме, афганизме и персидской идентичности
Автор: Файёз Бахраман Наджими, аналитик региональных и международных вопросов, член Совета советников “Сангар”
Предисловие
Кризис идентичности среди персоязычной ихванистской элиты Афганистана
В сфере культурной историографии наиболее опасной формой искажения является не прямое отрицание истины, а постепенное смещение её центра тяжести; момент, когда цивилизация шаг за шагом отрывается от собственной исторической памяти, а её корни переосмысливаются в рамках новых идеологий.
Заметка Хафиза Мансура о Фирдоуси и его роли в истории персидского языка является точным примером подобного идеологического смещения; текстом, который внешне пытается критиковать «преувеличение» роли Фирдоуси, но в своей глубинной сути представляет гораздо более широкий проект: перенос источника персидской идентичности из сферы «эпического и цивилизационного разума» в сферу «политического фикха и исламского умматизма».
Резкая реакция персоязычных интеллектуалов и активистов гражданского общества на эту заметку была реакцией не просто на несколько исторических ошибок; это была реакция на укоренившийся образ мышления среди части лидеров «Джамиат-и Ислами» Афганистана и ихванистских течений региона — мышления, которое так и не смогло примирить «политический исламизм» с «персидской цивилизационной идентичностью». Эти течения, хотя в социальной основе своей главным образом опирались на таджиков и персоязычное население, на уровне теории и идеологии всегда оставались более преданными исламской умме, чем исторической и цивилизационной памяти собственного народа.
В результате таджикская идентичность во многих случаях была не историческим и цивилизационным сознанием, а лишь социальной позицией и инструментом политической мобилизации. Именно поэтому, когда исторический кризис Афганистана достиг решающего этапа, эти движения оказались лишены какого-либо освободительного проекта для персоязычного пространства. У них не было ни теории права на самоопределение, ни критического взгляда на централизованное афганское государство, ни даже цивилизационного понимания вопроса языка и идентичности. В конечном счёте весь их политический горизонт оставался заключённым в рамках «исламского Афганистана» и «единой уммы» — рамок, которые на практике лишь воспроизводили ту же историческую структуру господства.
В таком контексте принижение значения Фирдоуси является не просто литературным суждением; это попытка ослабить важнейшую опору независимой памяти персоязычных народов. Потому что Фирдоуси был не просто поэтом; он был великим архитектором исторической и философской памяти персидской цивилизационной сферы. «Шахнаме» — это не просто собрание героических стихов, а грандиозный манифест о разуме, справедливости, политической легитимности, сопротивлении и историческом продолжении цивилизации; цивилизации, которая после падения Сасанидов и господства арабского халифата оказалась перед угрозой культурного уничтожения.
Именно здесь начинается настоящее противостояние: противостояние между «персидским эпическим разумом» и «ихванистской идеологией покорности». Фирдоуси интерпретирует мир через разум, справедливость и человеческую ответственность, тогда как ихванистский исламизм выводит легитимность не из разума и исторической справедливости, а из уммы, шариата и идеологического порядка. Именно поэтому «Шахнаме» бессознательно превращается в эпистемологическую угрозу для ихванистского проекта; ведь человек «Шахнаме» — это не пассивный подражатель, а разумный, борющийся и ответственный субъект.
Хафиз Мансур в своей заметке пытается перенести источник и начало величия персидского языка от «Шахнаме» к фетве Абу Ханифы, военным движениям Абу Муслима Хорасани, Тахира Зульямайнайна и политике Саманидов. Однако этот нарратив изначально основан на крупной логической ошибке: смешении «политической предпосылки» и «цивилизационного выживания». Безусловно, такие династии, как Саманиды, или некоторые визири иранского происхождения сыграли роль в создании пространства для развития персидского языка, однако никто из них не смог превратить его в наднациональную и долговечную историческую память. Это сделал Фирдоуси — и сделал не посредством религиозной фетвы или государственного указа, а через создание целостного мировоззрения.
Именно в этом заключается отличие Фирдоуси от других фигур, которых упоминает Мансур. Абу Ханифа был богословом, вынесшим ограниченную фетву для облегчения религиозной практики неарабских мусульман; Абу Муслим и Тахир были полководцами, создававшими халифат или действовавшими внутри его структуры, подобно Бармакидам; Саффариды и Саманиды были прагматичными государственными деятелями. Но Фирдоуси стал основателем цивилизационной памяти. Он не только сохранил персидский язык живым, но и наделил его историческим, философским и эпическим духом.
Этот очерк представляет собой попытку критики именно этого идеологического проекта — проекта, стремящегося отделить персидскую идентичность от её цивилизационных и рациональных оснований и заново определить её в рамках политического фикха и исламского умматизма. В этом исследовании мы сначала рассмотрим исторические искажения, касающиеся персидского языка и роли бюрократии; затем проанализируем «Шахнаме» как манифест эпического разума и цивилизационной памяти; и, наконец, рассмотрим связь афганского ихванизма с кризисом идентичности и политическим поражением персоязычного пространства на основе социологических и исторических, а не религиозных концепций.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ИСКАЖЕНИЕ ИСТОРИИ ПЕРСИДСКОГО ЯЗЫКА
Персидский язык и панисламистская софистика
Одной из наиболее фундаментальных теоретических ошибок в заметке Хафиза Мансура является смешение понятий «религиозного допущения языка» и «цивилизационной устойчивости языка». Он пытается, выделяя роль Абу Ханифы, Абу Муслима Хорасани, Тахира Зульямайнайна, Якуба Лайса и Саманидов, создать представление о том, что сохранение персидского языка было в большей степени обязано исламскому фикху, халифату и политической власти, нежели цивилизационному сопротивлению и независимой исторической памяти персоязычного мира. Такое прочтение внешне выглядит историческим, но по своей сути является идеологическим, поскольку его конечная цель — перенести источник персидской идентичности из сферы «цивилизации» в сферу «уммы».
В этой интерпретации персидский язык уже не является носителем самостоятельного мировоззрения, а представляется лишь инструментом на службе исламского порядка; словно персидский язык получил легитимность только тогда, когда богословы разрешили его использование или мусульманские халифы и эмиры дали ему пространство для существования. Подобный подход фактически переворачивает историю, поскольку персидский язык ещё до ислама был языком великой цивилизации, административного аппарата, философии, поэзии, мифологии и государства. Этот язык не был создан с приходом ислама; напротив, после политического падения Сасанидского Ирана он вступил в этап выживания и цивилизационного возрождения.
На самом деле, если бы персидский язык был лишь результатом религиозной фетвы или поддержки политической власти, он должен был бы раствориться внутри арабского халифата, как сотни других языков. То, что сохранило его, было не терпимостью халифата, а сопротивлением исторической и культурной памяти народов, которые не желали растворяться в арабо-омейядском порядке — подобно великому движению Шуубия!
2 — Фетва Абу Ханифы: облегчение религиозной практики, а не двигатель цивилизационного возрождения
Хафиз Мансур, подобно многим исламистам-ихванистам, пытается подчеркнуть роль Абу Ханифы в сохранении персидского языка и представить её равнозначной роли Фирдоуси. Он ссылается на известную фетву Абу Ханифы, разрешавшую неарабским мусульманам совершать намаз на персидском языке. Безусловно, в своё время эта фетва была проявлением богословской гибкости, однако превращать её в «корень и источник жизни персидского языка» — явное искажение истории.
Абу Ханифа был богословом, а не теоретиком культурной идентичности. Его заботой было сохранение единства исламской уммы и облегчение религиозной практики для новообращённых мусульман, а не возрождение иранской цивилизации или защита персидской идентичности. Даже внутри ханафитской школы эта фетва впоследствии была ограничена, обусловлена или фактически отодвинута в сторону. Поэтому связывать сохранение персидского языка с подобной фетвой — это скорее попытка исламизировать истоки персидской идентичности, чем исторический аргумент.
Такой взгляд является точным отражением ихванистского мышления, которое не может принять существование цивилизации вне рамок исламской уммы, обладающей собственной интеллектуальной и философской независимостью. Для подобных течений персидский язык ценен лишь тогда, когда он служит фикху, толкованию Корана и исламскому порядку, а не тогда, когда является носителем самостоятельной исторической памяти и доисламской мудрости.
3 — Абу Муслим и Тахир: полководцы халифата, а не архитекторы персидской идентичности
Далее Мансур упоминает Абу Муслима Хорасани и Тахира Зульямайнайна, представляя их как деятелей, создавших условия для развития персидского языка. Однако и этот рассказ основан на преувеличении и подмене понятий.
Абу Муслим Хорасани, хотя и происходил из Хорасана и сыграл ключевую роль в падении Омейядов, не ставил своей целью возрождение иранской идентичности. В конечном итоге он служил передаче власти от Омейядов к Аббасидам. Аббасиды же, вопреки романтическим представлениям некоторых исламистов, продолжили арабо-исламский халифат, культурным центром которого был Багдад, а основным языком администрации и науки оставался арабский.
Тахир Зульямайнайн, несмотря на своё иранское происхождение, также был скорее преданным военачальником халифата, чем теоретиком культурной независимости Хорасана. Более того, исторические источники показывают, что иранская знать того времени во многих случаях восхищалась арабским красноречием и культурой Багдада, поскольку языком власти, науки и политической легитимности был исключительно арабский.
Следовательно, попытка представить этих деятелей героями «спасения персидского языка» является проявлением своеобразного умматистского национализма, стремящегося переосмыслить все достижения персидской цивилизации внутри структуры исламского халифата, чтобы стереть самостоятельную идентичность этого культурного пространства.
4 — Саманиды: покровители персидской поэзии, но не полные персизаторы государственного аппарата
Одним из самых распространённых мифов современной историографии Афганистана и Ирана является утверждение о том, что Саманиды полностью персизировали государственную администрацию и превратили персидский язык в полноценный официальный язык власти. Хафиз Мансур повторяет именно этот нарратив. Однако внимательное изучение исторических источников показывает, что подобная картина сильно преувеличена и во многом неверна.
Безусловно, Саманиды сыграли огромную роль в поддержке персидской поэзии и литературы. При их дворе получили возможность развиваться такие поэты, как Рудаки, Дакики и Балъами, а также были выполнены переводы религиозных и исторических трудов, например «Тафсири Табари», на простой и литературный персидский язык. Однако между «поддержкой персидской литературы» и «полной персизацией административной системы» и превращением персидского в «язык власти» существует огромная разница.
Значительная часть административной системы Саманидов продолжала функционировать на арабском языке. Документы, официальная переписка и религиозно-административная структура эпохи, ориентированной на халифат, всё ещё находились под господством арабского языка. Более того, многие саманидские учёные и секретари писали свои важнейшие труды по-арабски, поскольку языком науки и официальной легитимности по-прежнему считался арабский.
Этот момент имеет принципиальное значение, поскольку показывает: сохранение персидского языка не было лишь результатом государственной поддержки. Если бы это было так, то после падения Саманидов персидский язык также исчез бы. Однако то, что сделало персидский язык долговечным, — это его переход с уровня «инструмента администрации» на уровень «цивилизационной памяти» благодаря его главным хранителям — дехганам (дехканам); а Фирдоуси стал наиболее выдающимся представителем этого направления, сумевшим совершить великое дело.
5 — Якуб Лайс: создание мифа из языковой реакции
Другой известный сюжет, который повторяет Мансур, связан с ролью Якуба Лайса Саффари в официальном утверждении персидского языка. Согласно популярному преданию, когда поэт прочитал перед Якубом арабскую касыду, тот сказал: «Зачем говорить то, чего я не понимаю?» — и потребовал читать стихи на персидском языке (перевод дословный):
«О эмир, которому эмиры мира — и знатные, и простые —
Слуги, рабы, приближённые и подчинённые.
Извечная строка была начертана на скрижали, что царство будет даровано
Абу Юсуфу Якубу ибн Лайсу Хаммаму.
Рутбиль пришёл в смятении и был поражён ударом,
Его войско рассеялось, а убежище превратилось в прах.
Ты, о эмир, с уверенностью произнёс: «Кому принадлежит власть?»
И с малым войском достиг желаемого среди армии.
Умар Аммар выступил против тебя, но потерпел поражение,
А твой меч стал посредником между зверем и ловушкой.
Его жизнь оказалась в твоих руках, а ты жил, подобно Ною,
И его голова стала пищей для тела».
Согласно «Истории Систана», Мухаммад Васиф Сагзи сочинил это стихотворение, половина которого написана на арабском языке, а некоторые слова из него до сих пор употребляются в Кабуле!
Этот рассказ, хотя и имеет символическое значение, никоим образом не означает персизацию государственной администрации. Якуб Лайс не был ни теоретиком языка, ни архитектором новой административной системы. Он был военным командиром, вышедшим из низших слоёв общества, которого гораздо больше заботили укрепление власти и распространение ислама, чем цивилизационное возрождение персидской культуры; даже падение государства Кабул-шахов было частью проекта арабизации, который он осуществил!
Государственные канцелярии и официальная переписка в эпоху Саффаридов по-прежнему оставались арабоязычными. Разница между «языком придворной поэзии» и «языком бюрократии» — именно тот момент, который идеологические нарративы предпочитают игнорировать.
5 — Исфараини, Майманди и настоящая борьба за язык в государственном аппарате
Историческая реальность персизации администрации проявилась не в эпоху Саффаридов или Саманидов, а в сложных противостояниях периода Газневидов, а затем Сельджуков. Здесь особую роль сыграли такие визири, как Абу-ль-Аббас Исфараини.
Исфараини, визирь Махмуда Газневи, пытался перевести государственную канцелярию и официальную переписку с арабского на персидский дари. Будучи выходцем из традиции иранской бюрократии, он стремился освободить административную систему Хорасана от абсолютной зависимости от арабского языка.
Однако этот процесс не оказался устойчивым. После падения Исфараини Ахмад ибн Хасан Майманди, восхищавшийся культурой Багдада и арабским языком, отменил все его реформы и вновь подчинил государственную администрацию арабскому языку.
Эта борьба показывает, что вопрос языка был не просто вопросом «государственной поддержки»; он являлся полем битвы двух мировоззрений:
ирано-хорасанского мировоззрения,
и арабо-халифатского мировоззрения.
Хотя другой мыслитель — Бунаср Мушкан — пытался вернуть персидский язык в государственную администрацию, но эпоха Масуда Газневи была наполнена смутой, и его дело не получило должного продолжения.
В конечном итоге, в эпоху Сельджуков и благодаря деятельности таких визирей, как Амид аль-Мульк Кундури и Ходжа Низам аль-Мульк, персидский язык смог занять более устойчивое место в администрации и превратиться в язык власти. Однако эта победа была результатом не фикха и не исламской уммы, а продолжения ирано-хорасанской цивилизационной традиции.
6 — Почему Фирдоуси является ключевой фигурой?
Именно здесь раскрывается подлинное значение Фирдоуси. Все личности, которых упоминает Мансур, в лучшем случае были лишь создателями предпосылок или политическими деятелями; однако никто из них не смог создать для персидского языка «вечную историческую память».
«Шахнаме» вывела персидский язык за рамки административного инструмента или придворной поэзии и превратила его в основу цивилизационной идентичности. Фирдоуси возродил не только слова, но и мифы, историю, нравственные ценности, политическую философию и дух сопротивления. Именно он впервые после падения Сасанидов вновь связал иранцев и хорасанцев общей исторической нарративой.
Именно по этой причине ихванистские и умматистские проекты неизбежно стремятся принизить значение Фирдоуси. Подобная тенденция существовала и в начале Исламской революции в Иране, когда даже предпринимались попытки разрушить мавзолей Фирдоуси, однако аятолла Хаменеи своим письмом предотвратил это.
«Шахнаме» напоминает о том, что персоязычное пространство представляет собой «самостоятельную историческую цивилизацию».
