Почему многие персоязычные жители востока Иранского нагорья — от Балха и Бадахшана до Кабула и Забула, Бамиана и Герата — утратили естественную связь с той частью своей цивилизационной памяти, которая сохранилась в «Авесте», «Шахнаме», «Сиясатнаме» и тысячах других письменных памятников?
Автор: Файяз Бахрамон Наджими, аналитик по региональным и международным вопросам, член Совета советников “Сангар”
Когда я выдвинул теорию «нормализации Восточного Ирана», я ожидал, что эта дискуссия приведёт к разговору об исторической памяти, цивилизационном самосознании и месте востока Иранского нагорья в наших исторических нарративах. Однако последовавшие реакции показали, что значительная часть общества по-прежнему воспринимает это понятие в совершенно ином контексте. Одни увидели в нём проект по изменению названия государства, другие восприняли его как разновидность исторической ностальгии, третьи связали его с будущими политическими и географическими проектами, а некоторые попытались осмыслить его через призму современных конфликтов идентичности.
Для меня эти реакции стали не столько признаком несогласия, сколько свидетельством более глубокой проблемы: у нас нет общего языка для разговора о собственной исторической памяти — более того, мы по-настоящему её не знаем.
Главное недоразумение заключается в том, что «Восточный Иран» воспринимается прежде всего как название, тогда как в моём понимании он является прежде всего парадигмой памяти. Суть этой теории заключается не в перекройке карт и не в переименовании территорий, а в переосмыслении отношения общества к собственному прошлому. Главный вопрос состоит не в том, как должна называться та или иная земля, а в том, почему часть нашей исторической памяти была исключена из коллективного сознания и каким образом её можно вернуть в пространство общественного осознания.
Поэтому теорию «нормализации Восточного Ирана» следует рассматривать в контексте философии памяти и социологии исторического сознания, а не как предмет обычных политических споров. Это попытка вернуть ту часть памяти, которая когда-то присутствовала в трудах историков, исследователей и интеллектуалов этого края, но постепенно была вытеснена из общественного сознания. Иными словами, моя цель заключается не в создании новой идентичности, а в восстановлении памяти, существовавшей задолго до нас, но связь общества с которой оказалась утраченной.
Когда я говорю о «Восточном Иране», я вовсе не стремлюсь отдать предпочтение одному названию перед другим. Меня интересует другое: почему часть нашей исторической памяти оказалась настолько вытесненной из коллективного сознания, что само напоминание о ней вызывает удивление у многих людей? Почему общество, которое на протяжении веков находилось в центре одной из величайших цивилизационных зон мира, сегодня оказалось настолько оторванным от корней собственной памяти?
Почему многие персоязычные жители востока Иранского нагорья — от Балха и Бадахшана до Кабула и Забула, Бамиана и Герата — утратили естественную связь с той частью своей цивилизационной памяти, которая сохранилась в «Авесте», «Шахнаме», «Сиясат-наме» и тысячах других письменных произведений?
Этот вопрос приобретает ещё большую значимость, если взглянуть на состояние других форм исторической памяти, существующих в данном регионе. Пуштунизм — это не только политическая идеология, но и живая, динамичная память, в которой всё — от кодекса пуштунвали до таких исторических фигур, как Мирвайс Хотаки, Ахмадшах Абдали, Хушхалхан Хаттак и Малалай, — присутствует в сознании каждого афганца или пуштуна с раннего детства. Это своеобразные узлы памяти. Каждое из этих имён активирует целую сеть смыслов, гордости, исторических повествований и чувства принадлежности. Именно поэтому пуштунистская память не нуждается в ежедневном подтверждении своей легитимности — она стала частью повседневной жизни.
Сходная ситуация наблюдается и в случае с Южным Туркестаном. Для многих тюркоязычных народов Туркестан — это не просто географический термин. Это память, объединяющая пространство от Самарканда и Ташкента с образами Газневидов, Сельджуков, Тимуридов и других исторических династий. Даже если эта память находится на периферии политической жизни, в культурном и психологическом плане она продолжает существовать внутри пантюркистских представлений. Люди находят в ней себя и через неё устанавливают связь со своим прошлым.
Однако персоязычные жители востока Иранского нагорья и территории, известной сегодня как Афганистан, оказались в иной ситуации. У них есть общий язык, но их коллективная память не воспроизводится систематически. У них есть великие поэты, однако между этими поэтами и повседневной жизнью общества возник разрыв. У них есть великая история, но эта история отсутствует в их сознании как живая память. В результате большинство персоязычных людей говорят о своём языке, но гораздо реже задумываются о собственной исторической памяти.
Проблема начинается именно здесь, потому что народы не могут жить только языком. Язык, безусловно, является «домом бытия» и тем сосудом, который его вмещает, однако память составляет его содержание. Если содержание исчезает, то и сосуд рано или поздно опустеет. Именно поэтому я неоднократно говорил: одного лишь сохранения персидского языка и разговора на нём недостаточно для освобождения и развития. То, что способно превратить наше общество в исторический субъект, — это не язык сам по себе, а память, которая наполняет его смыслом.
Здесь особое значение приобретает концепция коллективной памяти, разработанная французским социологом Маурис Хальбвакс (Maurice Halbwachs). Хальбвакс показывает, что память не является исключительно индивидуальным явлением. Люди вспоминают прошлое в рамках социальных структур. То, что общество помнит, и то, что оно забывает, не является случайностью. Память всегда формируется в поле власти. Поэтому забвение — это не просто отсутствие воспоминаний, а социальный и исторический процесс.
Если посмотреть на положение персоязычного населения на территории, называемой сегодня Афганистаном, с этой точки зрения, становится очевидно, что главный кризис связан не с языком, а с памятью. Мы забыли не только часть своего далёкого прошлого, но в значительной степени утратили даже память о недавнем прошлом. Ярким примером служит вопрос «Восточного Ирана» и место, которое в этой дискуссии занимает Мир Гулам Мухаммад Губар (Mir Ghulam Mohammad Ghubar).
Сегодня многие из тех, кто выступает против парадигмы «Восточного Ирана», даже не знают, что это понятие имеет хорошо известные корни в истории современной общественной мысли. Из свидетельств Асифа Аханга (Asif Ahang) следует, что Мир Гулам Мухаммад Губар в письме к Мухаммад Наиму (Mohammad Naim), написанном в связи с изменением официального названия Персии на Иран, поднимал тему «Восточного Ирана». Значение этого письма заключается не в том, что Губар якобы выступал за переименование Афганистана. Его важность состоит в том, что он понимал последствия крупного исторического изменения для коллективной памяти общества.
После того как название «Иран» стало официальным обозначением государства, которое прежде на международной арене было более известно как Персия, значительная часть исторического и символического наследия иранского мира естественным образом начала концентрироваться вокруг этого государства. Губар хорошо понимал, что подобная символическая концентрация, если она не будет сопровождаться воспроизводством собственной исторической традиции на востоке, способна постепенно оттеснить вклад восточной части Иранского нагорья на периферию общей цивилизационной памяти. Именно поэтому, говоря о «Восточном Иране», он стремился сохранить живую нить исторической памяти — памяти, питаемой «Шахнаме», древнеиранскими традициями, национальными преданиями и историческим значением Балха, Забулистана, Кабулистана и Тохаристана.
В этом смысле «Восточный Иран» для Губара не был альтернативным названием. Это была форма сопротивления забвению. Он понимал, что если восток Иранского нагорья не сумеет сохранить собственное повествование о прошлом, то постепенно окажется вытесненным на периферию исторической памяти иранского мира. То, что видел Губар, было угрозой разрыва между персоязычным населением территории, известной как Афганистан, и их цивилизационным прошлым. Возможно, в его время эта опасность ещё не выглядела очевидной, однако сегодня её последствия можно наблюдать вполне ясно.
Именно в этом заключается значение Губара. Он не был создателем нового названия, а продолжателем определённой интеллектуальной традиции. Корни этой традиции можно обнаружить в исторических повествованиях данного региона и в культурном самосознании части персоязычной интеллигенции. С этой точки зрения «Восточный Иран» не является ни внезапным изобретением, ни ситуативной реакцией. Это часть интеллектуальной памяти этого края, которая постепенно была вытеснена из общественного сознания.
Возможно, одним из самых устойчивых и заметных результатов афганского господства за более чем последнее столетие стало не завоевание территории, а вмешательство в историческую память персоязычного населения. Власть достигает своей наиболее совершенной формы тогда, когда она не просто управляет настоящим, но и переопределяет либо разрывает связь общества с его прошлым.
Персоязычные жители территории, именуемой Афганистаном, столкнулись именно с таким процессом. Они не только отдалились от своего исторического пространства и цивилизационного наследия, но постепенно утратили также память о недавнем прошлом и собственной интеллектуальной традиции. Сегодня мы ясно видим, что значительная часть образованных поколений даже не знает названия и содержания парадигмы «Восточного Ирана», предложенной Губаром, и не знакома с его размышлениями о месте востока Иранского нагорья в истории.
Точно так же многие из них никогда не сталкивались с ценным трудом Ахмад Али Кухзада (Ahmad Ali Kohzad) «Афганистан в Шахнаме; Шахнаме в Хорасане или Шахнаме в Ариане» и не знают об интеллектуальных усилиях персоязычных мыслителей второй половины XX века, которые выступали в защиту исторической памяти, истории и культурной идентичности своего народа.
Такое забвение представляет собой не просто пробел в знаниях. Это признак разрыва цепи передачи памяти. Когда память не передаётся, каждое новое поколение вынуждено начинать с нуля, заново задавать одни и те же вопросы и вновь проходить уже пройденный путь.
В подобных условиях мысль не превращается в традицию, исторический опыт не накапливается, а коллективное сознание вместо того, чтобы опираться на плечи предыдущих поколений, постоянно возвращается к исходной точке. Величайшая победа гегемонистских и господствующих систем заключается в том, чтобы оторвать «другие» народы от их исторической памяти и превратить их в сообщества, страдающие исторической амнезией, чтобы они забыли: до них тоже были люди, которые размышляли, писали и боролись за сохранение своих исторических связей и традиций.
Именно поэтому, когда я говорю о «нормализации Восточного Ирана», моей целью является не нормализация какого-либо названия, а нормализация памяти. Речь идёт о возвращении народу той части исторического сознания, которая была вытеснена из интеллектуальной жизни персоязычного общества.
Народ, утративший свою краткосрочную память, рано или поздно потеряет и память долгосрочную. А общество, связь которого с собственной исторической памятью оказалась разорвана, даже сохранив свой язык, всё равно останется подверженным исторической беспочвенности и растерянности.
Если рассматривать «Восточный Иран» лишь как географический термин, мы не сможем по-настоящему понять его значение. Важность «Восточного Ирана» заключается не в том, где именно он находился на карте, а в том, каким образом он должен присутствовать в нашей цивилизационной памяти.
Каждая цивилизация для продолжения своего существования нуждается в центре памяти — в пространстве, где переплетаются миф, история, религия, эпос и коллективное воображение, создавая чувство исторической преемственности. Для древних греков такую роль играл Homer, для еврейского народа — библейские повествования Торы, а для иранского мира подобное значение наиболее полно воплотилось в “Шахнаме”.
Однако «Шахнаме» — это не просто рассказ о царях и войнах. Наряду с философскими и мудрственными мотивами, это произведение представляет собой своего рода карту исторической памяти иранцев. Внимательное чтение показывает, что первоначальный центр повествования расположен не на западе Иранского нагорья, а на его востоке. Это не случайная литературная деталь и не просто авторский выбор. Фирдоуси был наследником традиции, которая жила в памяти иранцев на протяжении многих веков до него; традиции, корни которой уходили ещё в авестийский мир.
В древнейших слоях иранской исторической памяти Восток представляет собой не просто географическое направление, а колыбель порядка иранского мира. Именно там появляются цари династии Каянидов, именно там обретают смысл противостояние Ахурамазды и Ахримана, а также борьба между Ираном и Тураном, и именно там великие герои вступают на сцену истории и мифа. Балх, Забулистан, Кабулистан и Тохаристан в этих повествованиях являются не просто городами и землями — они выступают пространствами рождения памяти. Поэтому Восток в начальных пластах «Шахнаме» занимает более заметное и значимое место, чем любой другой регион.
Если внимательно посмотреть на повествовательную структуру “Шахнаме”, становится очевидно, что её величайший герой также происходит именно из этого пространства. Рустам приходит не из Персии, не из Мидии и не из Азербайджана; он сын Забула и Кабула. Это не просто литературная деталь. Коллективная память никогда не выбирает своего главного героя случайно. То обстоятельство, что самый могущественный эпический символ «Шахнаме» возникает именно на Востоке, отражает особое место, которое этот регион занимал в историческом воображении иранских народов.
При всём этом значение данного вопроса вовсе не заключается в попытке доказать право собственности какой-либо территории на «Шахнаме». Стремление разделить это произведение между современными государствами само по себе свидетельствует о бедности исторического понимания. «Шахнаме» принадлежит не какому-либо современному государству, а целой цивилизационной общности. Однако и эта цивилизационная общность имела различные уровни и центры, и один из важнейших её центров находился на востоке Иранского нагорья и на значительной части территории, известной сегодня как Афганистан. Игнорировать этот факт столь же ошибочно, как отрицать роль Персии, Мидии или других частей иранского мира.
Вопрос, который я поднимаю, не связан ни с присвоением Фирдоуси, ни с монополизацией истории. Фирдоуси не нуждается во владельце. Переосмысления требует наше отношение к той памяти, носителем которой он был. Вопрос заключается не в том, какой современной стране принадлежит Фирдоуси. Вопрос в другом: почему народы, среди которых сформировалась значительная часть мифологической географии «Шахнаме», больше не узнают себя в этой памяти?
Здесь понятие «нормализации Восточного Ирана» приобретает более глубокий смысл. Нормализация означает восстановление связи, которая когда-то была естественной, но затем оказалась разорванной. Это означает, что когда персоязычный человек говорит о Балхе, за этим названием следует видеть не только современный город, но и ощущать многослойное наследие истории, мифа и культуры. Это означает, что Забулистан должен быть не просто названием в школьных учебниках, а частью живой коллективной памяти общества. Фирдоуси, Насир Хосрав, Джалалуддин Балхи, Санаи, Абдурахман Джами и другие должны присутствовать в сознании людей не как отдельные острова, а как элементы единой системы смыслов.
Именно этого смог добиться пуштунизм для самого себя. Именно этого в значительной степени достигла и туркестанская историческая память. Эти сообщества обладают не только историей — они превратили свою историю в часть повседневной памяти. Разница между наличием истории и наличием памяти подобна разнице между библиотекой и жизнью. История может оставаться на страницах книг, тогда как память живёт в языке, символах, предметах гордости, чувстве принадлежности и коллективном воображении.
В моём понимании «Восточный Иран» — это попытка превратить часть забытой истории в живую память. Это стремление к тому, чтобы персоязычные жители востока Иранского нагорья вновь смогли увидеть себя как продолжение единого исторического повествования — повествования, которое начинается в авестийском мире, достигает своей вершины в “Шахнаме”, находит отражение в трудах Губара и Кухзада в современную эпоху и способно продолжиться в сознании будущих поколений.
В конечном счёте нормализация «Восточного Ирана» означает не что иное, как возвращение этой исторической преемственности в повседневную жизнь, чтобы память перестала существовать лишь в текстах и вновь стала частью живого сознания нашего народа.
Причина, по которой я говорю именно о «Восточном Иране», а не о Хорасане, также связана с вопросом памяти. Хорасан в нашей исторической памяти является прежде всего географическим и политическим понятием, относящимся главным образом к исламскому периоду. В то же время понятие «Восточный Иран» позволяет связать между собой различные слои памяти — от авестийского мира и мира «Шахнаме» до современности. Поэтому для меня «Восточный Иран» — это не просто название обширной территории, а концептуальная рамка для восстановления исторической преемственности памяти, которая со временем была разорвана и связь с которой значительная часть персоязычного общества утратила.
Общество, потерявшее свою память, даже сохранив язык, всё равно будет страдать от своеобразной исторической бездомности, потому что язык без памяти не способен быть носителем цивилизационного сознания.
Именно поэтому теория нормализации «Восточного Ирана» представляет собой попытку восстановить историческую преемственность — попытку вновь соединить прошлое, настоящее и будущее в коллективном сознании персоязычного населения. Эта теория не основана на ностальгии по прошлому и не ставит своей целью восстановление какого-либо утраченного исторического порядка. Её фундаментом является понимание того, что осознанное будущее возможно лишь тогда, когда общество способно установить живую и естественную связь со своей памятью.
В этом смысле «Восточный Иран» — это не название и не географическое пространство, а форма существования живой памяти; памяти, которая начинается в авестийском мире и мире “Шахнаме”, продолжается в трудах наших историков и мыслителей и может вновь стать частью повседневного сознания персоязычных народов. Нормализация «Восточного Ирана» в конечном итоге является попыткой вернуть эту память с периферии в центр общественного сознания, поскольку ни один народ не способен обрести цивилизационное самосознание без исторической памяти, а само цивилизационное самосознание не может существовать без её непрерывности.
«Восточный Иран» — это, в конечном счёте, не название политической мечты, а попытка положить конец исторической бездомности и вернуть память в её собственный дом.
Общество, которое вновь обретает свою память, прежде чем обрести силу, обретает сознание. И нет более важного капитала для будущего народа, чем его историческое сознание.
