Что Россия рассчитывает получить от союза с движением, использующим соперничество великих держав в собственных интересах?
Автор: Фазл Ахмад Манави, бывший министр юстиции Афганистана, специально для “Сангар”
На протяжении значительной части своей современной истории Россия испытывала трудности в поиске общего языка с политическим исламом и религиозными движениями, действующими независимо от государственной власти. Однако в последние годы появились признаки изменения подхода Москвы. В рамках нового политического курса Россия стремится установить дружественные отношения и развивать сотрудничество с одним из наиболее жёстких традиционалистских и радикальных проявлений политического ислама — движением «Талибан».
Исторический опыт свидетельствует о том, что ведущие западные державы в различные периоды взаимодействовали с разными направлениями политического ислама, включая традиционалистские и даже радикальные салафитские движения, преследуя собственные стратегические интересы. Они использовали потенциал этих сил для достижения своих политических и геополитических целей.
Так, во время холодной войны Соединённые Штаты и их западные союзники оказывали масштабную поддержку афганским моджахедам, значительная часть которых принадлежала к исламистским движениям, находившимся под влиянием идеологии египетских «Братьев-мусульман». Благодаря этой поддержке им удалось содействовать созданию мощного фронта против Советской армии. Наряду с другими факторами американская помощь способствовала провалу военной стратегии Советского Союза в Афганистане и обострению его внутренних кризисов. В конечном счёте эти события сыграли определённую роль в распаде СССР и восстановлении независимости входивших в его состав республик.
Соединённые Штаты также поддерживали тесные и многоплановые политические, экономические и оборонные отношения с салафитскими течениями Саудовской Аравии, несмотря на строгость их религиозных интерпретаций. Религиозные разногласия никогда не препятствовали формированию этих стратегических связей, приносивших обеим сторонам значительные экономические и политические выгоды. Вашингтон также не сталкивался с принципиальными препятствиями во взаимодействии с традиционными исламскими институтами и движениями в таких странах, как Пакистан, Бангладеш, Малайзия и Индонезия, выстраивая отношения с ними на основе общих интересов.
Однако российский опыт оказался иным. В советскую эпоху Москва проявляла мало терпимости к религиозным практикам и духовным устремлениям мусульманского населения центральноазиатских республик. Хотя советское государство создало в этих республиках развитую социальную инфраструктуру и обеспечило население широким спектром общественных услуг, политика ограничения религиозной деятельности и идеологическое противостояние исламу способствовали возникновению недоверия и отчуждения между советскими властями и религиозной частью мусульманского общества. Последствия этого раскола не удалось полностью преодолеть даже после распада Советского Союза.
Сегодня, спустя почти полтора столетия после распространения российского влияния на отдельные регионы исламского мира и Центральной Азии, Москва, по всей видимости, пришла к выводу о необходимости пересмотра своих методов и политических подходов. В частности, участие чеченских подразделений в войне на Украине и их всё более заметная роль на поле боя побудили Кремль по-новому оценить потенциал мусульманских общин внутри Российской Федерации. События в преимущественно мусульманских регионах России и роль религиозных сил в системе безопасности страны, несомненно, также повлияли на меняющиеся стратегические расчёты Москвы.
Во второй половине периода американского военного присутствия в Афганистане Россия постепенно начала устанавливать тайные контакты с талибами. Со временем эти отношения становились всё более открытыми, и в конечном итоге Москва содействовала организации встреч и конференций с участием представителей движения «Талибан». Таким образом, движение, некогда включённое в российский список запрещённых террористических организаций, постепенно превратилось из противника в сфере безопасности сначала в партнёра по переговорам, а затем и в политического союзника Москвы.
После вывода американских войск из Афганистана и возвращения талибов к власти отношения между сторонами вступили в новую фазу. Сохраняя контакты и связи с противниками «Талибана», Россия одновременно начала выстраивать всё более тесные отношения с правящим движением. Кульминацией этого процесса стал исторический шаг Москвы, которая в 2026 году официально признала правительство талибов.
С тех пор сотрудничество между двумя сторонами продолжает расширяться. Согласно сообщениям, министерства обороны двух стран подписали соглашение о сотрудничестве в области логистики и безопасности. Однако полный текст документа так и не был обнародован, а его подробности остаются недоступными. Тем не менее имеются признаки технического и военного взаимодействия, включая ремонт и восстановление боеготовности военных самолётов и бронетехники.
Эти события вызывают серьёзные вопросы: каким образом движение, которое ещё совсем недавно находилось в российском списке запрещённых организаций, превратилось в одного из ближайших друзей Москвы? Неужели Россия не замечает радикальных тенденций «Талибана» и его связей с другими региональными вооружёнными группировками? Или краткосрочные политические интересы и соображения безопасности побуждают Москву игнорировать долгосрочные риски, связанные с подобными отношениями?
Между тем, несмотря на сближение с Россией, талибы сохранили отношения и контакты с Соединёнными Штатами. Более того, они извлекают выгоду из американской помощи и денежных переводов, сыгравших определённую роль в поддержании относительной денежной стабильности Афганистана под властью талибов. Эта ситуация свидетельствует о том, что, вопреки предположениям некоторых региональных игроков, талибы не сохраняют верность какому-либо одному геополитическому центру или политическому блоку. Вместо этого они стремятся использовать соперничество великих держав для получения уступок и укрепления собственной власти.
Чего Россия добивается от этих отношений и что получает взамен?
Центральная Азия традиционно рассматривается как сфера российского влияния и один из важнейших поясов безопасности, защищающих Россию. В Афганистане, контролируемом талибами, действуют вооружённые группировки и движения, способные угрожать безопасности северных границ страны и даже внутренней стабильности центральноазиатских республик. Некоторые из этих группировок обладают возможностями для передвижения и маневрирования в приграничных районах и за их пределами. В связи с этим возникает закономерный вопрос: почему Россия предпочитает хранить молчание перед лицом подобных угроз, одновременно в одностороннем порядке предоставляя талибам политические и дипломатические привилегии?
До настоящего времени талибы не смогли убедительно продемонстрировать выполнение обязательств, которых от них ожидают государства региона, включая Россию, центральноазиатские республики, Пакистан, Китай и Иран. Присутствие и деятельность иностранных вооружённых группировок на территории Афганистана остаются одними из главных причин обеспокоенности этих стран в сфере безопасности. Тем не менее Москва продолжает расширять отношения с талибами, словно вопросы региональной безопасности стали менее значимыми по сравнению с её политическими расчётами.
В то же время талибы предоставили Турции существенные преимущества в сфере безопасности. Анкара, являющаяся одним из ключевых членов НАТО и поддерживающая тесные связи с Западом и Соединёнными Штатами, сумела добиться сотрудничества с талибами в противодействии угрозам собственной безопасности. Появлялись также сообщения о задержании в Афганистане человека, подозреваемого в принадлежности к группировке «Исламское государство — Хорасан» (ИГ-Х), и его последующей передаче Турции.
Это обстоятельство порождает ещё один вопрос: готовы ли талибы предоставить аналогичные преимущества другим государствам региона? Если да, то почему до сих пор не появилось сопоставимых примеров эффективного и надёжного сотрудничества с Россией, центральноазиатскими государствами, Китаем и Ираном?
Между тем наблюдаются признаки охлаждения отношений между Китаем и талибами. Пекин, по всей видимости, испытывает всё большее разочарование из-за невыполненных обещаний и непредсказуемого поведения талибов в политических и экономических вопросах. По крайней мере, первоначальный энтузиазм и динамика, некогда характеризовавшие отношения между сторонами, больше не прослеживаются, а реализация некоторых экономических проектов замедлилась и утратила значительную часть прежнего импульса. Несмотря на это, Россия продолжает стремиться к дальнейшему сближению с талибами.
На чём же в действительности основаны эти отношения? Действительно ли Москва пришла к убеждению, что талибы способны стать надёжным партнёром в политической сфере и вопросах безопасности? Или нынешнее сближение представляет собой лишь часть временного стратегического расчёта в ответ на геополитическое давление со стороны Запада? Насколько далеко могут зайти эти отношения и какие гарантии получила Россия в обмен на предоставленные талибам уступки?
Конфликт Пакистана и талибов: серьёзное испытание для российской политики
Эскалация конфликта между Пакистаном и талибами может вновь поставить Россию перед сложной политической дилеммой и серьёзными вызовами в области безопасности. По одну сторону этого противостояния находится Пакистан — ключевой региональный игрок, поддерживающий давние отношения с Москвой, а по другую — талибы, с которыми Россия теперь имеет официальные отношения.
В этих обстоятельствах каким образом Москва сможет сохранить баланс между двумя сторонами, каждая из которых имеет собственные требования и опасения в сфере безопасности? Готова ли Россия поставить под угрозу свои отношения с Пакистаном ради сохранения связей с талибами? Или в случае дальнейшей эскалации кризиса Москва будет вынуждена отказаться от политики предоставления односторонних уступок движению «Талибан»?
Следует также помнить, что война на Украине втянула Россию в затяжной военный, политический и экономический кризис. Масштабная поддержка Украины со стороны Запада обернулась для Москвы значительными издержками и потребовала существенного привлечения военных, финансовых и человеческих ресурсов страны. В подобных обстоятельствах вполне естественно, что Кремль стремится избежать возникновения ещё одного источника нестабильности, особенно в Афганистане и Центральной Азии.
Возможно, именно это является одним из главных мотивов сближения России с талибами: Москва стремится предотвратить появление новых угроз безопасности на южных рубежах Центральной Азии и получить гарантии того, что Афганистан не превратится в базу для сил, способных угрожать российским границам и региональным союзникам России. Но обладают ли талибы необходимыми возможностями и политической волей для предоставления подобных гарантий?
Ещё более важный вопрос заключается в том, способна ли Россия поддерживать долгосрочное сотрудничество с движением, придерживающимся жёсткой и радикальной интерпретации ислама и создавшим на основе этих убеждений закрытую политическую и общественную систему в Афганистане. Не может ли такое сотрудничество непреднамеренно послужить примером для радикальных движений в центральноазиатских республиках? Учла ли Москва идеологические последствия и угрозы безопасности, связанные с легитимацией подобного правительства?
В то же время нельзя игнорировать ещё один возможный сценарий. Соединённые Штаты и их западные союзники имеют многолетний опыт использования исламистских движений и радикальных сил в геополитическом соперничестве со своими противниками. Если в будущем Вашингтон и Запад решат вновь использовать потенциал талибов в региональной борьбе за влияние и противостоянии со своими соперниками, сможет ли Россия по-прежнему удерживать это движение на своей стороне? Или Москва в конечном счёте столкнётся с движением, которое легко переходит от одной конкурирующей державы к другой, руководствуясь собственными интересами?
Действительность заключается в том, что во внешней политике талибы прежде всего стремятся извлекать выгоду из соперничества великих держав, а не соблюдать долгосрочные обязательства и чётко определённые стратегические принципы. Поэтому нет никаких гарантий того, что их нынешняя дружба с Москвой останется столь же прочной в случае изменения международной обстановки.
Не возвращаемся ли мы в эпоху холодной войны?
Хотя формы и инструменты соперничества великих держав за Афганистан отличаются от тех, что существовали во времена холодной войны, нынешняя ситуация всё же демонстрирует признаки возвращения к прежней логике геополитического противостояния. Афганистан вновь может стать ареной конкуренции, политического торга и инструментального использования великими державами политических и религиозных движений для продвижения собственных интересов.
Разница на этот раз заключается в том, что Россия стремится сотрудничать с талибами как с политическим партнёром и партнёром в сфере безопасности. Однако движение «Талибан» не располагает институциональной системой подотчётного и предсказуемого государства и до сих пор не проявило готовности ставить интересы и опасения своих соседей в области безопасности выше собственных групповых и идеологических расчётов.
Таким образом, дружба Москвы с талибами больше напоминает односторонние отношения, чем сбалансированный стратегический союз: Россия идёт на уступки, в то время как талибы извлекают выгоду из соперничества великих держав. Москва, возможно, полагает, что сближение с талибами позволит ей сдерживать угрозы безопасности, исходящие из Афганистана. Однако в конечном итоге российское руководство может обнаружить, что вместо нейтрализации одной угрозы оно способствовало укреплению и легитимации движения, сдерживать которое окажется гораздо сложнее.
В конечном счёте необходимо задаться вопросом: превратит ли российская политика Афганистан в надёжного партнёра или сама Москва окажется в ловушке дорогостоящих и непредсказуемых отношений? Останутся ли талибы в конечном итоге на стороне России или, продолжая извлекать выгоду из соперничества региональных и мировых держав, однажды оттеснят на обочину и саму Москву?
Ответы на эти вопросы следует искать не в дипломатических заявлениях или дружеских встречах, а в реальных действиях талибов и дальнейшем развитии событий в регионе.






