Контроль над временем, управление кризисами и доминирование над потоками энергии заменили традиционное понимание победы на поле боя.
Автор: Абдунасир Нурзад, исследователь политики и геополитики, специально для «Сангар»
Вопрос войны на Ближнем Востоке, противостояния с Исламской Республикой Иран и попыток снижения или управления напряжённостью рассматривался в различных контекстах; однако результаты этих анализов указывают на общий вывод: Соединённые Штаты, вопреки поверхностным представлениям, не вступили в эту ситуацию без предварительных расчётов и планирования.
Тем не менее, распространённой ошибкой многих аналитических материалов остаётся попытка ответить на вопрос: «кто победил, а кто проиграл?» Тогда как на таком уровне конфликта подобная дихотомия по сути не имеет значения. Важны точное таймирование, использование многоуровневых инструментов и реализация сценариев, приобретающих смысл в рамках стратегических расчётов крупных держав, прежде всего США и Китая.
В этом контексте подход Дональда Трампа в большей степени опирался на «время», а не на победу или поражение в классическом смысле. Он сделал ставку на управление временем, интенсивностью и масштабом кризиса, а не на прямые военные результаты или даже издержки войны. Поэтому шесть недель боевых действий, широкое применение различных видов вооружений и формирование напряжённой обстановки были направлены не на уничтожение противника, а на корректировку баланса в глобальных уравнениях.
В этих рамках Иран фактически выступил как актор, способствующий реализации данного сценария — актор, сыгравший значимую роль как в создании напряжённости, так и в её завершении. Именно поэтому завершение войны также было заранее заложено в расчётах, и её затягивание не соответствовало логике данной конструкции.
В центре этой конфигурации находился Ормузский пролив — проход, который формально обеспечивает около 10% мировых поставок нефти, но на практике превратился в геополитический инструмент с гораздо более значимым влиянием, чем его реальный вес. Акцент на роли этого пролива был сделан намеренно, чтобы вовлечь всех ключевых мировых игроков в происходящее.
Давление на Иран с целью спровоцировать реакцию, особенно вероятность закрытия Ормузского пролива, было не случайным следствием, а частью более широкой стратегии. Такой сценарий напрямую затрагивал интересы Европы, Китая и даже России, ставя их перед сложным выбором: энергетическая безопасность или политическая независимость.
В этом контексте Европа оказалась в своего рода «ловушке безопасности» — ловушке, сформированной в условиях «управляемой напряжённости» и ориентированной на энергетическую экономику. В то же время такие темы, как Гренландия, ранее находившиеся в центре политического и медийного дискурса США, были временно сняты с повестки. Это внешнее отступление было не признаком забвения, а частью временной приоритизации.
На самом деле вопрос Гренландии был лишь отложен, чтобы после управления кризисом на Ближнем Востоке снова использоваться как инструмент давления на Европу. В тот момент Соединённые Штаты, ссылаясь на недостаточную поддержку Европы в предыдущих кризисах, смогут получить большую легитимность для оказания давления и пересмотра отношений в рамках НАТО. В результате Европа будет вынуждена к гибкости, уступкам и принятию подчинённой роли по отношению к требованиям США.
С другой стороны, война в Украине и интересы России также тесно связаны с этой конфигурацией. Можно наблюдать признаки скрытого сближения между США и Россией в сдерживании долгосрочной угрозы со стороны Китая. В этой логике слабая и зависимая Европа, зажатая между США и Россией, выгодна обеим державам. Такая Европа не только утратит способность к самостоятельной конкуренции, но и станет второстепенным игроком в международной системе. Это, в сочетании с Китаем, сталкивающимся с энергетическими вызовами и экономическим давлением, создаёт более благоприятный баланс для Москвы и Вашингтона.
Во внутреннем измерении США промежуточные выборы и нестабильная политическая обстановка также играют важную роль в данной конструкции. В условиях растущего общественного недовольства внешними вмешательствами и милитаристской политикой создание глобального экономического шока с последующим управлением им через перемирие может способствовать снижению этого недовольства. Резкий рост цен на нефть — свыше 150 долларов за баррель — с последующим их сдерживанием является примером такой «инженерии кризиса».
В то же время Китай временно преодолел кризис, опираясь на собственные резервы, Россия извлекла выгоду из роста цен, а Соединённые Штаты, управляя рынком и высвобождая резервы, повлияли на цены и получили значительные доходы. Этот цикл показывает, как кризис может превращаться в инструмент перераспределения богатства и власти на глобальном уровне.
Во внутреннем измерении США промежуточные выборы и нестабильная политическая обстановка также играют важную роль в данной стратегии. На фоне растущего общественного недовольства внешними вмешательствами и милитаристской политикой создание глобального экономического шока с последующим управлением им через перемирие может способствовать снижению этого недовольства. Резкий рост цен на нефть — свыше 150 долларов за баррель — с последующим их контролем является примером такой «инженерии кризиса».
В то же время Китай временно преодолел кризис, используя собственные резервы, Россия получила выгоду от роста цен, а США, управляя рынком и высвобождая резервы, одновременно повлияли на цены и получили значительные доходы. Этот цикл демонстрирует, как кризис может стать инструментом перераспределения богатства и власти на глобальном уровне.
В то же время последствия этого процесса для Китая являются значительными. Экономика, зависящая от дешёвой энергии, в случае сбоев в цепочках поставок столкнётся с ростом производственных издержек и замедлением темпов роста. Отсюда возникает концепция «перекрытия экономических узких мест» — стратегии, направленной на сдерживание роста Китая без прямого военного столкновения.
В этой логике страны, обеспечивающие Китай дешёвыми энергоресурсами, постепенно оказываются под воздействием нестабильности, давления или даже смены режима. Такие примеры, как Венесуэла и Иран, хорошо вписываются в эту модель. Прекращение или ограничение потоков нефти из этих стран напрямую влияет на экономический потенциал Китая и увеличивает разрыв между ним и Соединёнными Штатами.
Исходя из этого, Трамп и его команда, учитывая относительное отставание США по ряду экономических показателей, особенно на фоне быстрого роста Китая, перешли к использованию непрямых инструментов — таких как контролируемая нестабильность, ограниченные войны и давление на цепочки поставок. Этот подход не только снижает издержки прямого военного конфликта, но и позволяет одновременно управлять множеством переменных.
В конечном итоге, то, что наблюдается в этих процессах, — это осознанное и целенаправленное вступление США в многоуровневую игру; игру, в которой военные технологии, информационные возможности, мировая экономика и общественное восприятие одновременно подвергаются испытанию и используются как инструменты.
Экономические шоки, региональные напряжённости и тщательно рассчитанные перемирия — всё это элементы более крупной конструкции: инженерии будущего мирового порядка. Порядка, в котором контроль времени, управление кризисами и доминирование над энергетическими потоками заменили традиционное понимание победы на поле боя.
